Серый гусь Конрада Лоренца
Поразительны твои качели.
Новая запись висела у меня открытой и пустой почти сутки, потому что я смотрел и искренне не знал, что написать и с чего. Чувства и эмоции обуревали меня, а в голове вертелось огромное множество того, что я хотел бы высказать в первую очередь. В конце концов я записал всё подряд и расставил это в логическом порядке. Здесь сначала мало какого-либо анализа, только незамутнённые эмоции, но в конце концов среди прочего проклюнулся задавленный волной чувств интерес не только к истории, но и к её структуре.


Всё, что вы можете спросить о Пёсьем дворе, содержится на сайте, в описаниях и ответах на вопросы. Я могу сказать вам, что для меня это пример хорошей и качественной во всех отношениях литературы, с которым действительно стоит ознакомиться - как минимум, ради того, чтобы понять, что вы ищете в книгах и чего хотите от жизни в принципе. Книжка «„Пёсий двор“, собачий холод» поднимает множество вопросов, и каждый может найти там обсуждение чего-то лично для себя интересного, что безусловно полезно, так как размышлять с новых сторон над тем, что тебе важно, полезно всегда.
Эта книга - хорошая история с хорошей презентацией, и я не употребляю слова "восхитительно", "грандиозно", "головокружительно" и "потрясающе" только потому, что "хорошо" - это серьёзная оценка, не замутнённая лишними эмоциями. Это прекрасный труд, в которого вложено много души и сил, и он - что-то новое. То, чего ещё не было, если вы понимаете, о чём я.
Я не могу искренне посоветовать её всем, от души, прямо бегите и читайте, нет. Это, безусловно, книга со своим характером и для своего круга читателей. Вам так же легко может и не понравиться, однако, это не отменяет необходимости расширения кругозора, с чем "Пёсий двор" вам, без сомнения, с удовольствием поможет.



Эта книга мне, без сомнения, понравилась, и я не стану её перечитывать, потому что "Пёсий двор" я не читал, а переживал всей душой и сердцем, и снова у меня не получится.
Это - лучшая похвала в моём мире. Потому что я не считаю признаком чего-то хорошего необходимость повторять. А вот когда то, что ты можешь обновить в своей памяти без проблем, становится частью твоей жизни наравне с произошедшими событиями, и ты это именно так и запоминаешь и ощущаешь, это по-настоящему круто.

Пёсий двор прошёл со мной не самый мой простой жизненный период, но зато в самое правильное время - с декабря по май. Вместе со мной он прошёл через всяческие горести и беды, оставаясь опорой во все необходимые времена и немало меня вдохновляя. Спину, например, научил прямо держать. Он сделал очень много для кроме, кроме этого, позволяя делиться своими эмоциями с другими читателями, испытывать настоящий литературный восторг, какой бывает реже, чем хотелось бы, и вообще радоваться тому, что в моей жизни есть такие хорошие книги, с авторами которых, вы представляете, можно поговорить!

Я много раз думал, что, судя по всему, иду наперекор просьбе воздержаться от чтения при угрозе смущения ума и сбивания ориентиров, но подобного не возникло. Прямо ИЗ-ЗА Пёсьего Двора - не возникло, причин меняться было других достаточно. Книга изменила буквально всего одну вещь, я начал ходить с прямой спиной. Это могло вызвать эффект бабочки, но речь не об этом.
Пёсий Двор вообще показал мне, чего я хочу от книг. Не полностью, нет, эта книга не стала моим идеалом, но рассказала о сюжетах, о том, как нужно рисовать города, как развивать и закручивать спирали масштабности происходящего, и, конечно, ПЕРСОНАЖЕЙ.

Ну что ещё выбирать для начала подробного рассказа о Пёсьем дворе, как не его главных героев? Ведь они здесь - самая яркая часть. Вперёд, в порядке появления.

Метелин - это лучшее. Бриллиант чистой воды. Это вообще идеальный персонаж. Всё, что о нём можно сказать в контексте, сказал Гныщевич, и эта цитата есть ниже, и я полностью согласен с этим видением. Метелин красив, Метелин берёт за душу, он во всём идеален со своей беспринципностью и честностью. Всё, что он делает, делается из потрясающих в своей (не)обдуманности мотивов, которые противоречат всему здравому и логичному, И ЭТО ПРЕКРАСНО, БОЖЕ МОЙ, ДЕЛАЙ ТО, ЧТО СЧИТАЕШЬ САМЫМ ПРАВИЛЬНЫМ, КАКОЙ БЫ НИ БЫЛА ЦЕНА, да, в общем, это один моих самых любимых персонажей, и его было очень мало, но при этом его хватает полностью, потому что там, где Метелин, внимание на нём, и совсем не из-за намеренного спотлайта.
Его действия, его сюжет и его концовку я не могу воспринимать с какой-то правильной/неправильной, хорошей/плохой стороны, потому что он один из самых живых персонажей всего романа, и я безусловно верю в него и его идеи. У меня нет для него никакой критики, потому что он прожил свою жизнь самым правильным для него образом.
Один из любимых персонажей, без вопросов.

Хикеракли.
Бес-по-доб-но. Это был первый из персонажей, чьи эмоции, горести и мотивации я смог сравнить со своими. Метелин, например, упорно не желает ни с кем сравниваться и оставаться только при себе, а Хикеракли - пожалуйста, ему не жалко. Я понимаю переживания Хикеракли, частично, но понимаю. Попытки помочь людям - это больная тема, и то, как воспринял Хикеракли свою судьбу, мне знакомо.
Мне нравится всё в действиях Хикеракли. Он, по моему разумению, делает всё абсолютно верно и является человеком большой душевной силы. Этот персонаж от начала до конца делал совершенно отличные от всех других вещи - задумывался даже не то чтобы о морали, а о стороне человечности происходящего. Совсем не о гуманизме и совести, хотя и об этом тоже, а том, чтобы все присутствующие не предавали и не обманывали сами себя. И это кажется мне практически самым важным. И Хикеракли мне искренне нравится.

Приблёв.
Мальчик, ну ёб твою мать, я рад, что ты нашёл свою стезю, но какой же ты никакой.
Главы Скопцова и он сам радуют меня ровно одним - Скопцов идеально описывает существо, нашедшее своё дело в жизни. Он всю книгу занимается тем, что получается у него лучше всего, и никуда больше не лезет, тихо выполняя то, что ему скажут. И не боится защищать свою позицию. Приблёв - один из набора неинтересных и блеклых для меня персонажей. Они существуют вне системы влияния на чужие судьбы, даже если предпринимали очень важные шаги в первом-втором томе. И мне совсем не интересно, даже если они очень милые сами по себе и предпринимают рискованные авантюры пару раз.

Коленвал и Драмин.
Всю книгу как этих двух, так и продолжаю, и это сразу объясняет то, насколько они мне интересны. Я примерно помню, чем именно занимались эти двое, и чего касались, но, опять же, они мало влияли на чужие судьбы и имеют место героев второго плана. Никто из них не вызвал у меня особенно сильных эмоций, и разве что столкновение одного из них с Армией Петербурга было пронизывающим до дрожи эпизодом, но после того, увы, ничто другое, связанное с ними, меня так не впечатлило.

Скопцов.
Это не человек, это пошли они к лешему. Искренне ненавижу Скопцова, трусливого, лицемерного, слабого, безответственного и со всех сторон омерзительного. Едва он найдёт что-то, в чём может сделать что-то, чего не могут другие, тут же пытается это применить. Бесполезная, вредная, лишняя сущность, которая думает, что ЧУВСТВА могут что-то значить. Могут, конечно, но чертовщина всё это без мозгов, которых у Скопцова нет. Он вызвал у меня жгучую ненависть при попытке разжалобить Гныщевича, ДА ЕЩЁ, СУКА, И ВЗДЫХАТЬ НАЧАЛ, АХ КАК ЖАЛЬ, ЧТО ТЫ ТАКОЙ, КАК НАМ КАЗАЛОСЬ, ДА ГНЫЩЕВИЧ, КАЖЕТСЯ, НИКОГДА И НЕ СКРЫВАЛ. Проклятье.
Позорище. Стыд. Ненавижу его и искренне желаю ему или поумнеть, или заняться разведением коров, если он не может учиться у тех, с кем находится рядом, чему-то полезному.
Хотя он даже коров разводить не может, чай, не Хикеракли.

Золотце.
Золотце! Достойный сын своего отца, искренне радуюсь этому персонажу и горжусь им и его делами. Искренний в своих эмоциях и романном мышлении, восхитительный в своих авантюрах и идеях, незабываемый в своём отношении к жизни и приключениям.
Судьба его отца - единственное, что заставило меня в книге не просто пролить слезу, а час рыдать и ещё месяц за книгу почти не браться.
То, как Золотце с этим справился, как воспринял и что сделал по этому поводу с самим собой, вызывает во мне глубокое уважение. Он - один из тех, у кого новый уровень и путь до него виден особенно чётко.
И, разумеется, я люблю его стиль. Манжеты, револьверы, кулуары, женщины, голуби and all. Романное мышление романным мышлением, а таланта у Золотца не отнять - в том смысле, что талантливый человек талантлив во всём.
В кружке отличников он тоже играет роль исполнителя, но чёрт побери, без Золотца не вышло бы совершенно ничего. Он играл роль важную и нужную, и я очень люблю его импровизации.

Набедренных.
Ооооох, честное слово, большую часть книги он вызывал только желание не видеть его и спрятать лицо в ладонях.
Набедренных мне совершенно непонятен и потому, наверное, не вызывает мощных эмоций. Его болезнь - это дело четвёртого тома, а предыдущие три он всегда витал в недоступных для меня сферах, и ничегошеньки мне о нём не было интересно. Его действия вызывали скорее недоумение, его стиль поведения скорее тошноту, чем что-либо ещё, но зато я уважаю его умение работать с верфями. Как ни крути, а дело он держать умел, и обмен верфи на человека к этому отношения не имеет. Это уже приоритеты Набедренных, а не его деловая хватка. В ней сомневаться не приходиться, хоть я и хотел бы почитать о ней подробней, но увы.
Его сюжет весь выглядит как одна большая глава с прогулкой на карете мимо разрушенного города, но только до четвёртого тома, где он неожиданно раскрывается и узнает и вспоминает о себе страшные вещи, которые показывают его как самого что ни на есть живого человека.
Я надеюсь только, что прогноз мальчика Приблёва верен, и ему можно помочь.

За'Бэй.
Несправедливо обделённый вниманием человека действия! Умеющий решать проблемы, не стоять на месте, не поддаваться панике и вообще быть всячески полезным в малом и крупном. Без За'Бэя было бы куда скучнее, он добавлял свою каплю южного колорита со всем своим размахом, и очень мне нравится за это.
Но колорит не так важен, как то, что За'Бэй действительно в любой ситуации знал, что делать, и как сейчас можно помочь. И делал это, несмотря ни на что, и несмотря на свои страхи. Мне понятны его порывы и "рабочий режим", в котором он всё это делает, не чувствуя голода и усталости, и потому я уверен, что он испытывает постоянный страх провалиться в этих делах и своих выборах, однако, решается и преуспевает, что не может не восхищать.

Гныщевич.
Каждый раз, как я это читаю, мне кажется, что здесь нужно прищёлкнуть языком или кнутом ударить по земле, потому что Гныщевич.
БРИЛЛИАНТОВЫЙ ОН. Совершенно не близком не ни в чём, и приоритетов я его не разделяю, но Гныщевич - дьявол, прекрасный дьявол, умный, талантливый, знающий себе цену, не боящийся делать крупные ставки и не боящийся сам себя и своей жизни. Красивый лицом, телом и характером, умеющий преподнести себя и свои выборы, не скрывающий того, кто он и какой он.
А что самое главное - не упускающий своего шанса.
Его концовка - это восхитительно. Это прекрасно. Да, властью владеют те, кто пишут правила, но это их проблемы. Гныщевич заслужил и власть, и город, и всё что угодно, однако, ему было тяжело в нём, и он уставал от него, как бы хорошо он ни справлялся со своими обязанностями, и тем больше меня радует, что он знает, что всё только начинается - для всех, включая его самого. Это осознание и этот подход, конечно же, трогают меня и поражают в самое сердце.
Этому человеку я могу возносить похвалы без конца, потому что подобную силу и целеустремлённость следует, по моему мнению, уважать по умолчанию.
Один из фаворитов.

Плеть.
Ещё один персонаж, с которого я мог бы брать пример в некоторых подходах к жизни, и который научил меня нескольким умным и интересным мыслям, как, например, мысли о ближнем, и о том, что делать, если они попросят нанести им вред. Серьёзный, молчаливый и проницательный Плеть всю книгу заставлял меня на некоторое время выдохнуть, выпить кружечку чая, подумать над своим поведением, и только потом вернуться к революционному хаосу, творящемуся вокруг него, умного и наблюдательного. Этот персонаж в центре событий, но умеет дистанцировать себя и сохранить рассудок, выделив то, что важно для него. А вместе с ним читатель может на некоторое время не таким затуманенным романтикой взглядом посмотреть на происходящее сейчас.
Классный персонаж, а, что важнее, его характер, несмотря на некие прослеживаемые архетипы, преподнесён так, как не преподносился раньше в моём литературном мире (да и прочих тоже), и это для меня невероятно ценно.

Мальвин.
Есть секретарь Кривет. Который за буквально страничку наличия в книге рассказал всё о себе, что необходимо знать, чтобы понять, что секретарь Кривет - один из лучших персонажей в книге, важных, потрясающих и интересных на уровне с господином Солосье.
А есть, леший его забери, Мальвин. Зануда. Король зануд. Скучный и раздражающий всем своим существованием. Делающий всё по правилам. Эта его гиперответственность и Я ДЕЛАЮ Я ИМЕЮ ПРАВО МНЕНИЯ А ТЫ НЕ ДЕЛАЕШЬ И ТЫ НЕТ, и то, что он суёт это в нос каждому, кто у него хоть миг недовольства вызвал, отвращает меня до глубины души. ОН ПОНИМАЕШЬ РАБОТАЛ ВСЮ НОЧЬ А ТЫ ЧЕМ ТВИРИН ЗАНИМАЕШЬСЯ
А ТЫ ЧЕМ МАЛЬВИН ЗАНИМАЕШЬСЯ, КОМПЛЕКС ВИНЫ У ДРУГИХ ВЫЗЫВАЕШЬ? ТЫЧЕШЬ ИМ В ЛИЦО СВОИ МАЛЕНЬКИЕ ДОСТИЖЕНИЯ? ПОСТОЯННУЮ РАБОТУ ПО ГРАФИКУ?
И снова исполнитель воли великого Ройша! И что он делает? Бумаги он формулирует. Любит он, окаянный, порядок и рационализацию, ненависть моя не знает границ. Персонаж молчаливый, не умеющий импровизировать, что резкая потеря баллов в моих глазах, и я понимаю, что он хорош в других вещах, но эти его другие вещи не способны справиться со всем в мире, а импровизация и умение найти подход - может.
Он из тех, чья прямолинейность в исполнении дел претит так сильно, как только можно, потому что он глухое бревно, не способное слышать. Скопцов думает, что чувства что-то значат, и не имеет мозгов. А этот имеет мозги, силы что-то делать, совершенно кошмарная правильность, он и думает, что это делает его лучше, чем остальных.
Это может быть не так, однако, я вижу его именно в этом свете, а его слова и действия это менее отвратительными для меня не сделает. Он вызывает у меня презрение и желание набить морду.

Хэр Ройш.
Человек, который оказался для меня совершенно новым своим образом, своим типажом, своим поведением. Нет, я встречал подобных и раньше, но п о д о б н ы х. А это - хэр Ройш. Он вызвал во мне поистине бурю эмоций. Сам он на них скуп, и потому явные проявления его сильного характера вызывают сразу же тысячи противоречивых ощущений от его выбора, действий и слов.
Он знает, чего он хочет, и с вызывающей ужас скрупулёзностью и целеустремлённостью идёт к этому, и серебряная парча тащится за ним по полу. Гныщевич идёт, бежит напролом, перепрыгивая через всё. Хэр Ройш идёт вперёд, и под его взглядом исподлобья слуги оттаскивают все баррикады, открывают двери, расстилают ковёр и слово лишнее боятся сказать, потому что ваше величество хэр Ройш сейчас занят своими необычными думами.
И он живой человек. Диалоги с Хикеракли и нервный срыв (один из самых страшных моментов всей книги) показывают прекрасно то, что необходимо показать - хэр Ройш тоже может не справляться. Тоже может сомневаться. Бояться. И ещё как. И его ошибки стоят очень много, куда больше, чем ошибки всех остальных.
Он не уважение даже вызывает, а страх, что он и до тебя дотянется своими фалагами. Он пронёс свою аристократичность через всю книгу, и текстом чувствуешь, как у тебя, душонки, восхищение перед голубой кровью в душе начинает трепетать. Это... потрясающий человек. А главное - не исполнитель.
Он может всё. В буквальном смысле. А что вызывает в нём уже не страх, а уважение - он не боится говорить об этом прямо, без обиняков, без приёмчиков, без каких-либо долгих вводных. Ройш не произносит речей, и это главная деталь его характера и поведения, за которую я его люблю.

Веня.
Оскопизм и неоднозначность! Со своим отношением к этому персонажу я так и не определился. Есть главы, где он вызывает любопытство и желание узнать его получше, а есть моменты, где меня начинает от него тошнить в самом буквальном смысле, потому что я перегружаюсь всей его слащавостью и слабостью, о которой кричит всё его поведение и большая часть его поступков.
Ни любви, ни уважения, ни тоски, ни жалости, по большей части - здоровое недоумение. Мол, ты чего вообще хочешь-то? Чего добиваешься? Ты бы прямо сказал, люди, чай, не маленькие, взрослые все да адекватные, выслушаем, поговорим, обсудим.
А так всё хочется то ли крестик попросить снять, то ли трусы надеть, потому что совершенная его невнятность и при том презентация себя как неимоверно центральной и важной личности немало раздражает, как и его манеры. Даже я не так сильно кричу о внимании, и... да плевать, в целом, тебя тоже любить можно, но я не понимаю - чего ты хочешь? Любви? Внимания всё же? Поучаствовать? Алкоголя? Секса? Да что же, ну?
И этот вопрос остаётся до самого конца.

Твирин.
ТВИИИИИИИИИИИИИИИИИИИРИИИИИИИИИИИИИН, ГОСПОДИ БОЖЕ, ТВИРИН, О, НЕТ НИКОГО, КОГО БЫ Я СИЛЬНЕЕ В ЭТОЙ КНИГЕ ЛЮБИЛ, ИДЕАЛЬНЫЙ, ИДЕАЛЬНЫЙ ПЕРСОНАЖ.
Феномен Твирина - официально мой любимый феномен.
Это мой самый любимый персонаж, и не в последнюю очередь потому, что я прекрасно понимаю все его переживания. Все страдания по поводу незаслуженного места, все попытки соответствовать, все угрюмые отказы от помощи, все терзания об измене самому себе, камертон, КАМЕРТОН, БОЖЕ, Я ЗНАЮ ЭТО ЧУВСТВО, ТВИРИН, ЗНАЮ, Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ.
И самое ужасное - не успел, он просто не успел чуть повзрослеть и осознать, что это не камертон, это ты сам, твоя голова, твой разум, твоя импровизация, твоё чувство момента и твоя гениальность. Это всё - ты. Прекрасный. Я знаю, что это такое, я знаю, как это, я знаю, как это может быть тяжело. Вся та импровизация, за которую тебе нужно брать ответственность и жить с ней, и жалеть о ней подчас - пепел и на моей голове, и потому так запредельно близко.
Больно за Твирина, невыносимо больно, каждая его глава мне как иголки под ногти была, откладывал на дни и не мог взяться, потому что физически плохо сразу же. Всё, что делал Твирин, восхищало меня до глубины души, и тем больнее осознание того, что да, это в р е м е н н ы е меры, Мальвин, сукин ты сын, иди к лешему.
Он делал всё правильно. Он знал, что так нужно. Он знал, что нельзя по-другому. Он делал судьбу всего города, всей страны, всего мира, каждым своим жестом, даже самым неудобным, Мальвин, сука, я тебя искренне ненавижу.
Всё, что он делал, вело к следующему действию, и без Твирина всё было бы невозможно, не так, по-другому, не было бы вообще, и его изменение, его рост, его переживания стали для меня самыми ценными и близкими в книге, и дали мне очень много прекрасного. Он неоднозначный персонаж, ещё какой неоднозначный, но я всецело поддерживаю его действия и его решения, и его стиль. Всё, что касается Твирина, написано самым красивым и умелым образом, его феномен преподнесён так, что я строчки о влиянии Твирина на город перечитывал по десять раз прежде чем двинуться дальше, и никто другой меня так не восхитил.
В этом персонаже я нашёл больше всего себя. В отношениях с собой, с городом, с судьбой, с городом и людьми.
Его концовка, конечно же, меня не радует. Но не признать её несправедливой я не могу. К этому вело всё.
Но я считаю, что он всего лишь не успел вырасти.
И он такой же, как и Гныщевич в том, чтобы идти до всего самому, без чужих рук и правил. И власть достаётся богатым.
И тем радостнее мне оставаться таким же, с моей верой в то, что я могу повлиять и изменить.



А теперь я хочу поговорить о книге, выплеснув все накопившиеся чувства.

Первое, что я заметил, начав читать книгу, было изменение собственного письменной и устной речи. Книга, конечно, написана очень полюбовавшимся мне языком и стилем, и пусть после второго тома это отходит уже на второй план, сам по себе он никуда не исчезает. Эта строчка - выражение любви этому стилю, он очень и очень мне понравился, и это идеальный (я забыл название риторического приёма, обозначающего работу внешнего вида и строения всего текста на основную его мысль).

Второе - это один из самых потрясающих литературных опытов в моей жизни, и я очень благодарен всему, что привело меня к знакомству с этой книгой и её прочтению. Если кратко повторить причины из текста выше, то это расширение кругозора, объяснение мне, чего я хочу от книг, множество новых презентаций образов, с которыми я уже был знаком, что ОЧЕНЬ важно, и это множество эмоций, из которых у меня вся жизнь, собственно и состоит. А ещё пополнение словаря.

Третье - у меня нет претензий к структуре текста и построению и развитию сюжета. Наоборот, мне очень нравятся промотки во времени первых томов, напоминающие вступление старых нуарных фильмов, где главный герой за несколько газетных разворотов становится крутым гангстером, и то, что глава каждого персонажа двигает сюжет вперёд, объясняя при этом события, которые для персонажа предыдущей главы остались неясными или вообще за кадром. Это, по моему мнению, красиво, круто и стильно.
Сюжет же... Мне сложно его обсуждать. Так уж сложилось, что персонажи и вопросы, поднимаемые ими, меня волновали больше того, что они делали со страной. Конкретные частные примеры их поведения на фоне революции меня интересовали больше того, какие у них там, собственно были планы. И их личные сюжеты, протекающие на фоне всего происходящего с городом, а затем страной, мне все до единого кажутся красивыми, логичными, стройными и интересными. Достойными ознакомления. Кому-то из них было уделено меньше времени, и потому я аж персонажей путаю, а кому-то больше и с явной презентацией их с определённых сторон, что не мешает относиться к ним критично.
Общий же сюжет развивался именно так, как мне было заявлено в ответах на вопросы - со всё увеличивающейся динамикой и масштабом, с каждой маленькой главой действие становится всё хардбойлернее, пружина сжимается всё сильнее, напряжение нарастает. Это было красиво, это давало всё, что нужно, главным героям, и это было по-настоящему интересной историей.
Единственное, что вызывает у меня хоть какое-то недовольство, - каким-то героям уделено меньше времени. Однако, у этого есть причины, которые я отчасти могу понять и сам, и потому вообще не имею претензий.

Четвёртое, что мне полюбилось - это отдельно выделяемые взаимоотношения персонажей с окружающим миром, которые они привносят в общение друг с другом. Лучший пример - сказки Хикеракли, пообщавшегося со Штерцом. Это яркие, незабываемые метафоры на всё происходящее, которые при том отлично подчёркивают взгляд и сторону персонажей в конфликте. Это то, чему мне стоит поучиться, как автору.

Это было изумительно. Спасибо. Правда.


- Я знаю своим границы, - с хмурым азартом отозвался Гныщевич, - но для тебя их прямо сейчас раздвину.

Но хотя бы один клочок передайте, пожалуйста, без шума на палубу моего корабля, я заслуживаю найти успокоение в море.

- Разве я говорил, что хочу любви? - недовольно отрезал хэр Ройш.
- Разве не всё её хотят? - удивился Хикеракли.
- Нет.

- Намереваетесь вдарить мне по нервам наготой?

Это оно, лицо Петерберга. Благородное лицо, par nature удачное, по-своему простое и потому честное. Такому человеку не то чтобы сразу тянет поверить, но имеется в нём иная честность - честность с самим собой. Смотришь в эти светлые глаза и невольно думаешь, что уж этот-то, уж петербержский-то наверняка знает, чего сам хочет, и если пьянствует, то по любви, и если бьёт, то тоже по любви. Широко живёт, наотмашь, без сомнений. А что жизнь его в странную позицию обманула, с фамилией обманула и кольцом казарм окружила, так с этим уж ничего и не поделаешь, такова notre via. И даже уместно, что Метелин по крови, выходит, только наполовину рос, а на вторую - кассах; Петерберг и сам только наполовину - Росская Конфедерация, а на вторую - не то Европы, не то вообще не пойми что.

Широко берёт, проиграться не боиться! Ради достижения своиз целей честью, совестью и добрым именем поступиться не испугалась. Всем бы так.

...кто ты, зачем ты здесь, каковы твои чаяние - не так и важно, если спор хорошо зашёл, вечер долог, а на любое твоё слово у кого-нибудь сыщется ответное, не хуже.

- Ну и хам же вы.
- А люди говорят, напротив - настоящее, мол, золотце, - лучезарно улыбнулся он.

Золотце готов был поклясться, что делает он это не по старости и немощности, а из незамутнённой любви раздражать господ.

- Огонь! - толкнулся в горло приказ, но горло было ледяное, стеклянное, хрусткими осколками пересыпанное - осколки намертво вцепились в звуки, изранили, исцарапали, отхлестали злыми голыми ветками за спешку, затормозили, замедлили, всё не давали и не давали проходу.
И выходил приказ ободранным, прихрамывающим, засиженным репьями.
Такого никто не станет слушать.
А докричаться нужно, иначе - конец, точка, занавес, тишина, сломанный хребет палочки дирижёра, сложите оружие, сдайте пропуск, руки за голову, лицом в землю, по лицу сапогом, другому бы тихую пулю в затылок, а ты не кривись, попробуй уж всё, что подносят, чего не знал и не умел, ловко обходил как по краешку. С краешком оно как? Ходить-то ходи, но не вещать же оттуда, как с трибуны.
Нет никакой трибуны, только тысячи глаз да шинели против шинелей - память не держит, почему и за что, не до памяти сейчас, просто скомандуй, протащи сквозь горло единственное слово, успей до сомнений, перехвати до бездорожья, отправь строевым шагом в завтра мимо поворотов на позавчера.

Кабацкая многолюдность совсем иного свойства — Метелин ведь не бежал от разговоров, но постоянное присутствие, толкотня и бездумные вторжения в физические границы за пару недель превращают здорового человека в какого-то калеку с невидимыми увечьями. Видимо, это и есть та самая «дисциплина», коей, по мнению сварливых стариков, так не хватает богачам, юнцам или студентам. Видимо, «дисциплина» — это звериная покорность, происходящая от мелкого и в каждом случае вроде бы сносного, но постоянного ущемления. Как возможность умываться только в отведённое на то время и выждав свою очередь — ну совершеннейшая чепуха, а до чего скоро отбивает желание спорить или в порядке имеющемся сомневаться!
Подобные наблюдения и привели Метелина кривой дорожкой к заочному, теперь уже ненужному согласию со всеми теми, кто убеждал его: «А ведь хорошо тебе графьём-то жить, très bien, и зачем кочевряжишься».
Зачем-зачем. Хорошее житьё высвобождает силы на раздумья.
А уж прознав, что хорошее житьё досталось тебе не по праву, не по крови, а по случайности и шельмовским расчётом, неужто можно и дальше из фарфора откушивать, не давясь?

Чтобы вновь поверить: тебя-то и не хватало — солдатам, казармам, а может, всему Петербергу.

Людей нельзя любить, а то будешь потом стоять на трибуне, как граф, и сверкать улыбкой идиота. Никогда и ни к чему не привязывайся, мальчик мой. Jamais. Nie. Never. Inoiz. Всё, к чему ты привязываешься, у тебя попытаются отобрать. Такова жизнь.

Вы ведь играли в детстве в игру, где после каждого кона с закрыванием глаз кто-то из игроков не «просыпается», потому что мёртв, а живые ищут в своих рядах замаскировавшегося лешего, чтобы казнить? Леший выбирается жребием, природа его известна одному тому, кто водит, — припоминаете? Так вот, Твирин как-то раз… то есть, конечно, Тимофей Ивин испортил остальным воспитанникам игру, когда взялся водить и вовсе не сделал жребия с лешим. Настоящим жребием были те самые карточки, на которых написано, кто выжил, а кто убит — он раскладывал их не глядя и завороженно наблюдал, как остервенело вычисляют шельму игроки, пытаясь постичь логику её злодеяний.
Конечно, они злились, выяснив, что шельмы не было. Вот и вам теперь паршиво.

Всю ночь дышать дымом писем приговорённого, а на утро отправиться исполнять приговор на его же собственном детище. Вот уж воистину - какие могут быть поводы не прокатиться?

И чего у Хикеракли супротив этого имеется, Тимкины вцепившиеся пальцы? Ну ведь хохма же! Ведь не нужно особенно соображение напрягать, чтоб понять: бывает минута, когда и не такие люди друг к другу жмутся, чтобы только в одиночестве не шататься. Это ведь пустое всё — или, иначе, сиюминутное, а в каждодневную радость оно не перекуётся.

Такому человеку! Самому неудобному, неудобней и сочинить не получится. Расстреляет ко всеобщему ликованию Городской совет — и тотчас наобещает генералам изловить листовочников. Получит неограниченную власть над солдатами — и употребит её на убийство члена Четвёртого Патриархата. Задумаешь пожертвовать им ради победы над Резервной Армией — вдруг возьмёт на переговоры охрану, чего отродясь за ним не водилось. А потом, точно насмехаясь над несостоявшимися жертвователями, в один залп снимет осаду. Дашь ему в руки письма графа Метелина — сожжёт, дашь самого графа Метелина — промажет со смехотворной дистанции, всех своих преданных солдат изрядно озадачив. Сбежит так, что испугаешься, как бы сам не застрелился, — обнаружится в койке Хикеракли.
Придумаешь, какая от него может быть польза с теперешней неоднозначной репутацией в казармах, — а он пьяный в дым, хотя всю жизнь от бутылки шарахался.

— Смею. Смею и точка. Мы перекроили целый город, вынудили покориться петербержское высшее общество, отняли у командования Охраны Петерберга их казармы, растоптали наместнический корпус, встретили делегацию из Четвёртого Патриархата и заставили сдаться Резервную Армию. Вы представляете, сколько раз я слышал блеющее «как вы смеете»?
Хэр Ройш говорил негромко и совершенно спокойно, но слова его отдавались у Скопцова громом в ушах. Такого хэра Ройша Скопцов прежде не знал.
Вернее, знал. Знал, конечно, — предчувствовал и иногда умудрялся разглядеть прямо на лекции или за столом в «Пёсьем дворе», но всегда суматошно отгонял видение. И теперь готов был поручиться, что именно таким хэр Ройш входил в камеру к родному отцу.
И незримая, но тяжёлая серебряная парча волочилась за ним по стылому казарменному полу.